Люди | 30.04.2026 в 00:39|Ксения Киселева
Его знают и любят как мага и волшебника от мира музыки, а он называет себя контрол-фриком и противным человеком. Антон Беляев — честно о новом концертном шоу LAB, работе с Юрием Лозой и дружбе со Скриптонитом, «раздутом кругозоре» в музыке и о том, почему его статус телезвезды не цель, а отклонение от маршрута.
13 июня на ВТБ Арене пройдет большой концерт шоу-лаборатории LAB. Чем он будет отличаться от прошлогоднего? Какую программу готовите?
В прошлом году мы получили бесценный опыт. Мы поняли главное: как сделать лучше, чтобы зрителям было комфортно и они сразу понимали, что это за развлечение.
Мы переосмыслили сам подход, причем с неожиданной даже для меня глубиной. Очень плотно поработали над видеоконтентом, и теперь каждая песня привязана к одному из шедевров мировой живописи — этим занимается самый настоящий искусствовед. Шутим, что пора издавать либретто, доступное по QR-коду, чтобы можно было прочесть всю эту информацию.
Что касается музыки, мы вновь пригласили большое количество гостей. И тех, кто составляет костяк LAB, наш «идеальный набор», и много новых артистов, которые впервые пробуют формат. Кто-то из них споет знакомые нам песни, кто-то — совершенно новые, что публика еще не слышала.
А можете назвать имена?
Например, Юрий Лоза. Мы сейчас работаем над его номером — там огромная глубина. Я искал для себя подход: когда делаешь музыку, нужно полюбить то, что ты собираешься произвести. Эту музыку я знаю хорошо — когда-то играл ее в ресторане в Магадане. Честно говоря, тогда не очень любил, потому что приходилось играть одно и то же много раз. А сейчас, через время и другую оптику, меня это вдруг сильно тронуло. Я испытал почти катарсис от его музыки и кое-что для себя там раскопал. Надеюсь, это дойдет и до зрителей. Юрию есть что сказать, и он это говорит, просто мы не всегда умеем услышать. Для меня это очень интересный эксперимент.
Как вы понимаете, что песня просится в проект? По какому принципу отбираете треки?
Причины могут быть разные. Есть песни, которые мы берем исключительно по любви. Есть амбиции музыканта, желание проверить себя. Есть артисты, которые попадают к нам благодаря большим цифрам. Но внутри процесса все различия практически стираются — так устроена технология LAB. Мы в любом случае хотим усилить эффект от песни и исполнителя, чтобы людям понравилось. И чтобы сам артист пережил что-то новое и при этом чувствовал себя комфортно.
Я не соревнуюсь с коллегами по фестивалям или сборным концертам, но знаю эту кухню изнутри: нигде так не «облизывают» артистов, как у нас. Это не потому, что мы какие-то особенно хорошие ребята, а потому, что иначе все хуже работает. Жестких отказов у нас почти не бывает — мы просто не идем туда, где изначально нет совпадения.
Вы работаете и с мастодонтами сцены, и с молодыми артистами: среди участников шоу LAB уже заявлены Лолита, Дмитрий Журавлев, Татьяна Буланова, IOWA, Сироткин, Cream Soda и многие другие. Есть ли поколенческая разница в подходе? С кем работать сложнее?
Здесь, к счастью, нет разделения на «легче» и «сложнее». Все люди очень разные, и в каждом есть и неожиданные углы, и приятные открытия — что-то, чем артист может удивить. Я не стал бы здесь выводить закономерностей.
У меня, например, на проекте завязалась дружба со Скриптонитом. Позвали мы его, если честно, во многом по причине цифр: большой артист, яркий, интересный, было любопытно затащить его в нашу музыкальную часть. А оказалось, что это совсем не тот человек, которого можно представить по его фронтальному образу. Мы друг друга музыкально очень хорошо понимаем, нам приятно общаться. Это было неожиданно.
Где в LAB проходит граница между вашим контролем и свободой других музыкантов? За что лично отвечаете вы?
Нигде не проходит. Контроль везде. (Смеется.) Он не может ослабеть просто по причине моей поврежденной психики. Но при этом петь и получать удовольствие в ощущении диктатуры тоже невозможно. Наверное, это можно описать так: я строю безопасную детскую площадку, некий ландшафт. А артист внутри него может делать что хочет: бегать, прыгать, крутить колесо. И все это происходит в зоне разума все-таки.
Музыка во многом про отношения, нужно уметь договариваться. В начале пути встречаются путешествующие субстанции, а в конце мы собираемся в какой-то общий пучок. И качество этой точки зависит от того, насколько хорошо мы поняли друг друга. Это и есть процесс. Наш эксперимент — в изменении отношения к музыке, в поиске нового угла, нового комфорта. Каждый раз мы ищем язык, который подойдет и нам, и нашему «пациенту».
Насколько для вас важна реакция аудитории?
Она нам не безразлична, не буду лукавить. Музыканты играют для людей, и хочется, чтобы всем нравилось. Но музыка разная, и всем одновременно угодить невозможно. Нельзя сыграть песню группы «Ленинград» и рассчитывать, что она понравится любителю академической музыки. Да и мы сами в коллективе все разные люди. В этом смысле мы не просто слушатели, а извращенцы: у нас очень специфический, внутренне раздутый кругозор. И мы этим балуемся, пробуем — что-то получается удачно, что-то нет. Это живой процесс: после репетиций, записи, сведения у нас еще много возможностей для правок, но все равно что-то может сломаться.
Как вообще начинался LAB? Это сразу был проект с прицелом на стадионы?
Хотелось реализовать это именно так, как происходит сейчас. Мы давно об этом говорили. Я даже сейчас, слушая вопрос, словил флешбэк: еще существовал «Крокус», и мы обсуждали, как бы здорово было однажды выйти на такую большую сцену. И сразу думали: сколько же должны стоить билеты, чтобы это окупилось? Потому что себестоимость у этой истории безумная: очень много проводов, людей, инструментов, техники. Все это нужно возить, обслуживать, кормить, организовывать. Из-за масштаба мы сразу попадали в довольно рискованную финансовую зону. На нас, конечно, какое-то время смотрели как на немножко придурковатых.
Музыкальную концепцию проекта придумал я, но в финальное шоу это оформилось во многом благодаря Славе Дусмухаметову. Я пришел к нему с идеей. И он сказал: «Ну так и будет. Вы будете играть у твоего пианино в студии, и никто это не будет смотреть». И дальше был придуман наш узнаваемый визуал: черная студия, камера на круговой тележке, панорамы. Мы сняли два пилота на свои деньги, а буквально через две недели это уже купил «Яндекс» — и все, поехали.
Почему вам захотелось сделать такой проект?
Причина довольно потребительская: мы группа нишевая и нам нужен был постоянный продукт, который помогал бы держать связь с аудиторией. Пробовали делать влоги: с нами летал человек, снимал, как мы переходим из самолета в самолет, ругаемся, смеемся, но все это без сценария не работало. Стало ясно: изображать блогеров мы не можем и не хотим. Пошли логичным путем: если мы играем музыку, значит, и надо играть музыку и препарировать ее нашими способами, превращать в то, как нам нравится ее слышать.
После ВТБ вы поедете с этой программой в тур?
Мы уже это делаем. В каталоге LAB больше ста песен, и ни в один концерт они не помещаются. Основная проблема всегда одна: нужно уложиться во временные рамки площадки, закончить логично, а не так, чтобы кто-то вышел и сказал: «Все, хватит играть».
Материала хватает, но программу сложно перемещать: шоу и логистика стоят дорого, без спонсоров все держится только на билетах, а это отражается на зрителе. Стало понятно, что в турах нам нужен апдейт в сторону некоторой скромности, мы слишком тяжеловесны для местных организаторов. А нам хочется, чтобы нас услышало как можно больше людей. Я уже, честно говоря, думаю о «Лужниках» на следующий год. Так что, возможно, это последний концерт на ВТБ. Последний «маленький» концерт. (Улыбается.)
«Маленький» концерт на 35 тысяч человек. Что вы чувствуете, когда выходите на сцену перед таким количеством людей?
У нас все очень отрепетировано, команда очень сильная, я не боюсь, что выйдем и что-то не сможем сыграть. Но очень переживаю, чтобы все сложилось технически. Первые полторы песни я думаю только об одном: чтобы техника не сбоила, нигде ничего не отскочило, никто ни за что не зацепился и весь наш огромный синхрон сработал.
Мне даже недавно снились на эту тему кошмары: будто я не могу выйти из гримерки на сцену, все уже ждут, концерт не начинается, инструмент подключили в другом конце сцены, музыкантов посадили наоборот — все кувырком. Наверное, так на подсознательном уровне проявляется волнение. Но в целом я спокоен.
Ну хоть удается по-музыкантски кайфануть?
Чуть-чуть. Если бы я просто играл на клавишах, я бы, конечно, чувствовал себя иначе. Но я не могу сидеть весь концерт в лучах софитов, размахивать волосами и наслаждаться каждой секундой. Я человек-таймер, человек-счетчик: что-то фиксирую, за чем-то слежу, все время идет внутренняя диспетчеризация. При этом я не превращаюсь в робота: когда мне нужно спеть или включиться в музыкальный момент, я включаюсь.
У вас очень узнаваемый авторский стиль. Как вы к нему пришли? Это самовоспитание или интуиция?
Думаю, в этом смысле воспитывает сама жизнь. Мы встречаем людей, слушаем музыку, читаем книги, смотрим кино, сталкиваемся с какими-то явлениями — и все это нас деформирует. Стиль — это во многом результат этих деформаций.
Хотя элемент самовоспитания тоже есть. Я вообще довольно нервно устроен, для меня важно, что, где и как — в этом плане я контрол-фрик. Не в бытовом смысле, не так чтобы у меня все разложено по полочкам, в каких-то вещах я могу быть абсолютно безалаберным. Но есть зоны, где для меня очень важно, чтобы все было именно так, а не иначе. И музыка как раз центр таких вещей. Это для меня главный индикатор: справляюсь я или нет.
А как сейчас живет Therr Maitz? Кроме LAB над чем-то работаете?
Сейчас мы очень поглощены LAB, но Therr Maitz продолжает существовать. Скоро выйдет новая пластинка под названием Taken. Там будут и уже выходившие синглы, и песни, которые никто не слышал, — фрагменты альбома, который я когда-то собирался сделать, но так увлекся LAB, что не закончил. Это релиз из того, что выдержало время.
При этом я немного потерял интерес к тому виду электроники, которым был Therr Maitz. Мне хочется другого. Раньше было важно, чтобы музыка была особенной, передовой, чтобы в ней была вся моя эрудированность. Сейчас это уже не так важно. Я успокоился.
Вообще комьюнити вокруг Therr Maitz всегда было скорее музыкальной продакшен-компанией: в первую очередь мы производим музыку. То, что я случайно запел, а потом на время стал телезвездой, это скорее флуктуация. Не программный ход, а просто так вышло.
А как вы относитесь к ИИ в музыке?
Никуда от этого уже не деться. Мы и сами давно используем ИИ для инженерных решений. В последнее время еще подключаем его для создания каких-то конструкторов, моделирования ситуации. Понятно, что эту музыку пока музыкой в полном смысле назвать трудно: похожа на настоящую, но еще не она. Хотя это тоже, думаю, довольно быстро изменится.
Я не думаю, что появление ИИ означает конец остальной музыки. Скорее это параллельные вселенные. Да, одно у другого постепенно отъедает ресурсы, внимание, время слушателя, но это не ставит остальную музыку на край обрыва. Просто показывает альтернативу.
Какой вы человек вне сцены? Что вас делает счастливым?
Я вообще довольно противный человек. Но сейчас главное место в моей жизни занял сын и его воспитание. Для меня это важная часть жизни, которая требует вовлечения и труда. И я этим с удовольствием занимаюсь.
А музыка, концерты, шоу — сегодня это для вас что?
Это моя работа. Мне не восемнадцать лет, чтобы каждый раз заново романтически спрашивать себя, зачем все это. Я просто куда-то качусь, и мне это интересно, у меня это получается, я чувствую себя в этом полезным.
Вообще вопрос функции человека для меня один из самых важных. Я не эзотерик и не романтик в этом смысле, не мучаю себя поисками великого смысла жизни. У меня есть работа — здесь я полезен. Есть ребенок — ему я полезен. И вот этот набор пользы, который я могу создавать в моменте, и дает мне ощущение успешности или неуспешности.
Есть ощущение, что все только начинается?
Всегда! И пускай так будет у всех: ощущение, что все только начинается.
Фото: Архив пресс-служб